Избирательная система германии

В конечном итоге доктрина причастна к божественному откровению. Разве Гитлер не заявлял о себе, что он вдохновлен господом богом, действует в духе «всемогущего нашего создателя», ибо, обороняясь против еврейства, он «борется за дело господне».

Таким образом, известные идеи-силы должны стать тем рычагом, который позволит мобилизовать энергию, высвободив заключенную в ней страсть. Будучи абсолютными истинами, они могут выражать себя лишь в терминах веры, вследствие чего они формулируются как постулаты, и это является необходимым условием того, чтобы они могли возыметь требуемое непосредственное воздействие.

Процесс умозаключений определяется этими ведущими принципами. Чаще всего прибегают к серии утверждений, не утруждая себя какими-либо иными соображениями. Так, например, определение фашизма в «Итальянской энциклопедии» представляет собой нескончаемый перечень позитивных или негативных утверждений, не исключающий определенного нюансирования, но в котором исключена аргументация («фашизм является», «фашизм не является», «он полагает», «он считает», «он рассматривает».)* К тому же убежденности в том, что являешься обладателем Истины, может оказаться достаточно, чтобы сделать излишним всякое объяснение. Маркотте так объясняет тоталитарные устремления национал-еиндикализма: поскольку обладание Истиной несомненно, а истина одна, национал-синдикализм не может допустить, чтобы она так или иначе обсуждалась.

Однако идеологические разработки могут обретать видимость доказательств. Но их исходной точкой является предшествующее безапелляционное утверждение, не допускающее ни обсуждения, ни доказательства. Особенно типична для этого метода гитлеровская «Майн кампф». Так, в главе «Народ и раса» предлагается принять без дискуссии постулат неравенства рас, обосновывающий приводимую ниже аргументацию, имеющую целью показать превосходство арийцев и продемонстрировать приемы, с помощью которых евреи управляют миром. В лучшем случае исходный постулат опирается на наблюдение над каким-либо фактом, представленным как нечто самоочевидное, отвечающее здравому смыслу, соответствующее природе вещей, исторически обоснованное, научное. 

Таким образом первично провозглашенной истине дается экспериментальное подтверждение. Так, иерархический принцип и принцип борьбы за жизнь являются выводом — примечательное совпадение во всех трех движениях — из «наблюдения природы», где не существует в чем бы то ни было равенства, ни между видами, ни между отдельными особями. Национализм, империализм, расовое неравенство черпают свое оправдание, прежде всего в исторических описаниях, якобы точных, объективных, подкрепленных фактами.

Политическое развитие

Но какая теория, будь она самая что ни на есть рациональная и научная, может претендовать на абсолютную истину? Если бы элементы доктрины предстали в виде рационального доказательства, они не могли бы достичь искомой цели. Вот почему основоположники всех трех движений так охотно говорят о мистике. Примо де Ривера, например, хочет противопоставить «мистику вечного долга» революционной мистике. Мистика расы у нацистов, мистика нации у фашистов внушается с помощью неистово раздуваемых мифов, причем основоположники движений признают это откровенно: «Мы создаем миф; наш миф — это нация»,— заявляет Муссолини в 1922 г. Расизм для нацистов — это «миф XX века».

Более того, итальянские и немецкие фашистские идеологи настаивали на иррациональных истоках своей доктрины. Когда Джентиле анализирует основы «нового государства», созданного фашистами, он отмечает, что фашизму не чужд некоторый авторитарный либерализм. Но, говорит Джентиле, теория сильного государства не более чем «в той или иной степени интеллектуальная догма». Поэтому она не оказывает никакого влияния на реальность. Благодаря фашизму эта догма стала идеей-силой, она обрела черты страсти; произошло нечто вроде озарения, вспышки, молнии, непосредственно возникшей общности между толпой и идеей-силой и, как следствие возникла возможность коммуникации и распространения вширь. Таким образом, страсть находит выход в действии. Не осмысленное принятие доктрины позволяет действовать ь ее пользу, а, наоборот, действие является результатом иррационального поры-ва, внушенного высвобождением неистовства масс, толчок к которому был дан поистине Мистическим откровением идеи-силы, говорил Джентиле в речи в Палермо 31 марта 1924 г. Эта непосредственность контакта доктрины и индивидуума не менее ясно выражена у нациста Карла Шмитта, отвергающего в восприятии доктрины и зарождении действия какое-либо посредничество, основанное на разуме или чувстве.

По его словам, следует отметить тот примечательный факт, что адекватный образ уже непосредственно сам по себе является импульсом: Понимание доктрины не нуждается ни в опосредованном образе, ни даже в представлении по аналогии, оно даже не соответствует им. Оно не проистекает из иносказаний и вычурных воспроизведений или же из картезианской «общей идеи». Это понимание непосредственное и осязаемое.

Гражданский кодекс

В частной ссылке на «социализм» исключено какое бы то ни было теоретическое совмещение его с марксизмом. И наконец, если антилиберализм частично связан с позитивной концепцией государства и личности, разрабатываемой всеми тремя движениями — на этих аспектах мы еще остановимся,— критика либерализма также основана на констатации, что либеральное государство неспособно вести эффективную борьбу против марксизма. В политическом плане изначальная слабость либерального государства, разлагаемого к тому же марксизмом, мешает ему принять необходимые меры в идеологическом же аспекте, философия золотой середины не обладает динамизмом, способным увлечь за собой широкие массы. Муссолини в своих речах клеймит теоретическую немощность и практическое бессилие либерального государства. 

А Гитлер заявляет, что государство, неспособное воспрепятствовать развитию такого зла, каким на деле является марксизм, уже не будет в состоянии вернуть утраченные позиции. Он заявляет, что все традиционные немарксистские партии неспособны иметь свою политическую философию. Примо де Ривера идет еще дальше. Он утверждает, что в росте марксизма повинен экономический либерализм. Пораженный политическим и идеологическим бесплодием либерализм— это предвестник марксизма, тем самым он полностью дискредитирован.

Таким образом, создается впечатление, что каждое из движений стремится противопоставить «разрушительному» марксизму, а заодно и никчемности либерализма действенную идеологию, способную, так сказать, собрать в кулак силы, сбитые марксизмом с пути истинного или же усыпленные либеральным государством, способную, сиречь, заполнить идеологический вакуум. 

Но прежде, чем приступить к рассмотрению содержания этой новой идеологии, следует подвергнуть анализу формы, которые ей приданы, так как если новая идеология находит свое оправдание исключительно в своей действенности, в прямой зависимости от ожидаемого воздействия ее на массы, само собой разумеется, что дело тут не столько в том, чтобы обладать стройной, рационально обоснованной теорией, четким мировоззрением, законченным результатом теоретической разработки, сколько в том, чтобы располагать набором идеологических лозунгов, могущих быть принятыми общественным мнением. 

Кроме того, требуется, чтобы эти лозунги были не просто приняты на веру, так как, хоть это и позволило бы извлечь максимальную пользу из выгодных для фашистского движения предвзятых мнений, массы при этом не были бы высвобождены из-под марксистских влияний и не избавлены от проявляемой ими индифферентности. Лозунги эти должны были быть отмечены печатью абсолютной истины так, чтобы стать в полном смысле слова неотразимыми.

Земли ФРГ

Как мне кажется, напрашивается следующий вывод: ни один позитивный принцип из сформулированных всеми тремя партиями не позволяет, по сути дела, установить искомую идеологическую базу либо потому, что эти принципы не совпадают, если обратиться непосредственно к тому или иному движению, либо потому, что они являются производными, а не главными. 

Тогда остается единственно возможный вывод: не является ли главной основой идеологического единства радикальный, непримиримый антагонизм фашизма, нацизма и фалангизма в отношении теории, с их точки зрения, пагубной по своей сути.

В этой связи примечатёлен следующий факт: в идеологических работах зачастую само определение национализма дается лишь в связи с упоминанием его решительного противостояния интернационализму и борьбе классов, разрушительных для нации.

 Не в том ли дело, что рассматриваемые движения, прежде всего и до того, как высказаться в пользу чего-либо, выступают с позиций принципиального отрицания? И не кладет ли начало развитию их собственной идеологии идеологическое растерзание их общего противника?

Нам представляется, таким образом, что в целом позитивные идеологические построения рассматриваемых движений давались в соотношении с одним-единственным ориентиром, полностью негативным и играющим роль контрастного фона. На этом основании выстраивается весь предметный регистр фашистской доктрины, а таким контрастным фоном служит для нее марксизм. Идеологической основой, общей для фашистских движений, является принципиальный антимарксизм, и это нам предстоит доказать

Германская армия

Та же теоретическая позиция лежит в основе нацизма. Гитлер в следующих выражениях распинается в своем восхищении перед Муссолини:

«Решимость Муссолини не делить Италию с марксизмом, а наоборот, обрекая последний на уничтожение, предохранить свою родину от интернационализма позволит ему занять место среди великих людей мира сего».

В довершение же он со всей определенностью заявляет, что вся проблема, которую надлежит решить, чтобы искоренить в Германии разъедающий ее марксизм, сводится к созданию новой идеологии, могущей занять его место в массах.

Подобным же образом Хосе Антонио Примо де Ривера обосновывает в испанских кортесах после подавления астурийского восстания (октябрь 1934 г.) необходимость новой идеологии. Он заявляет, что источник силы революции в мистикет носителями которой были революционеры. Допуская, что этя мистика была дьявольской, тем не менее следует ска-зать, что речь шла о мистике революционной, которой ни оошество. ни правительство не сумели противопоставить мистику извечного долга, не зависящего от тех или иных обстоятельств.         

«Чтобы согласиться на самопожертвование, нужно быть исполненным священным горением в отношении религии, отечества или же новой идеи общества. Именно в этом горении была сила астурийских горняков, и оно сделало их опасными».

Дело, стало быть, выглядит так, как если бы, с точки зрения основоположников фашистских движений, перед революционной теорией марксизма открывался идеологический вакуум, который следовало заполнить. Перед лицом марксизма нет ничего воистину мобилизующего, т. е. ничего, что могло бы развязать массовый энтузиазм и массовые страсти. Вот почему необходимо сфабриковать новую теорию, которая черпала бы в себе достаточные силы, чтобы лишить марксизм его притягательности. Это-то и представляет собой ту точку соприкосновения, где сходятся фашизм, нацизм и фалангизм, причем основные обвинения, выдвигаемые в адрес марксизма, схожи настолько, что они даже формулируются зачастую в почти идентичных выражениях.