Политическое устройство ФРГ

Более того, реконструкция повседневных практик совершенно отчетливо показала, что тотального контроля нацистской власти над германским обществом не существовало. Даже в самых сложных ситуациях у людей имелся выбор, и на практике, оказавшись в сходной ситуации, разные люди вели себя и поступали по-разному (в том числе, например, в отношении еврейского населения, партизан или мирного населения на оккупированных территориях).

Преследуя собственные цели и интересы либо просто стремясь приспособиться и выжить, отдельные индивидуумы или социальные группы выступали как самостоятельная сила, поскольку на повседневном уровне они постоянно трансформировали либо даже были в состоянии в той или иной мере блокировать проникновение властного контроля в свою жизнь и в жизнь социума.

Но взглянем на ситуацию шире, чтобы увидеть прямые параллели и аналогии с советским прошлым. Нетрудно понять, что выводы германской Alltagsgeschichte самым безжалостным образом вбивали гвозди в крышку гроба популярной на Западе и в постсоветской России концепции «тоталитаризма», представлявшей как рядовых немцев, так и обычных советских людей безмолвными и безвольными «винтиками» диктаторской машины, якобы не имевшими собственного голоса и возможности выбора.

Другой яркий пример «беспощадного ревизионизма» взбудоражившая современную Германию документальная выставка 1995 г. по истории вермахта времен Второй мировой войны. За несколько лет в разных городах Германии ее посмотрели 800 тыс. чел. Второй, расширенный вариант выставки был представлен публике в 2001 г., а ее научным консультантом выступил А. Людтке. Эта экспозиция изменила господствовавшее прежде в Германии представление, будто зверства фашистов на оккупированных территориях лежали в основном на совести войск СС, но не армии. По словам Людтке, документы и фотографии «доказывают согласие с творившимися жестокостями и активное участие вермахта в преступлениях» .

«Изюминка» и одновременно, так сказать, главный козырь концепции «истории повседневности» тщательное исследование повседневных практик рядовых людей в конкретных жизненных ситуациях. Однако Alltagsgeschichte имеет еще две важнейшие и во многом связанные между собой особенности. Протестуя против господства «институциональной» истории, против трактовки прошлого как преимущественно истории власти, ее институтов и идей, «история повседневности» проявляет особый интерес к микроисторическим явлениям и процессам, к истории малых социумов и трудовых коллективов, а также к семейной и биографической истории.

В своих работах и устных выступлениях А. Людтке не перестает повторять, что главная задача сделать так, чтобы обычные люди «обрели в истории собственные голоса и лица». Неудивительно, что в «истории повседневности» человек выступает одновременно и как объект, и как субъект истории.

Форма государства ФРГ

Но польза оказалась взаимной. На базе реконструкции конкретных социальных практик периода национал-социализма в 1980-е гг. обозначились контуры новой научной концепции  Alltagsgeschichte. Ее появление совпало по времени с возникновением в других странах указанных выше родственных исследовательских направлений. Все это лишний раз доказывает: то, что сейчас называют «антропологическим прорывом», было на самом деле потребностью времени и своего рода вызовом «традиционной», институциональной исторической науке, исключавшей из сферы своего интереса роль и поступки, опыт и переживания «маленького человека».

Многие работы по истории повседневности не просто поднимали научную «целину», поскольку обращались к ранее не изученным или казавшимся «неважными» темам. Благодаря иному ракурсу рассмотрения они порой буквально переворачивали господствовавшие ранее и казавшиеся незыблемыми научные и общественные представления. К примеру, исследования периода нацизма на локальном уровне выявили добровольное участие многих рядовых немцев в доносительстве или преследовании своих соседей евреев, коммунистов и др. во времена фашизма. Откровением стала широкая поддержка нацистского режима со стороны немецких рабочих вчерашнего главного оплота мировой революции (данный вопрос особенно подробно исследован А. Людтке ).

Неожиданным оказалось и то, что, в зависимости от ситуации, те же самые люди могли поступать поразному то с энтузиазмом поддерживая мероприятия режима, то тихо игнорируя его указания или даже в чем-то не подчиняясь ему. Естественно, со стороны такое поведение выглядело противоречивым и нелогичным.
Это, однако, заставило задуматься о существовании «внутренней» логики в действиях людей, основанной на многофакторности реальной жизни.

Германия в мировой экономике

«История повседневности» возникла в Западной Германии в середине 1970-х гг., вначале как общественное движение, инициированное «снизу» на волне интереса рядовых немцев (особенно молодого поколения) к недавнему прошлому страны. Неминуемо всплыла крайне болезненная и долгие годы едва ли не запретная здесь тема — о реалиях жизни при Гитлере. В центре внимания оказалось отношение граждан к деятельности национал-социалистов: от соучастия в преступных акциях или «немого согласия»  до разных форм неповиновения режиму.

Реконструкция повседневных поведенческих практик первоначально велась главным образом краеведами-любителями на локальном, региональном уровне и с широким привлечением материалов «устной истории» (в первую очередь рассказов пожилых людей о пережитом).
Неудивительно, что подобная инициатива сопровождалась острыми дискуссиями. Мало того, что эта «самодеятельность» первоначально не нашла поддержки в научной среде, ведь ничем подобным германская академическая наука прежде не занималась. Но как быть с тем, что из рассказов рядовых немцев складывалась подчас совершенно иная, не «политкорректная» картина соучастия в преступлениях, нежели та, на которой настаивали ведущие ученые и политики Германии: немецкий народ был якобы всего лишь жертвой нацистских преступников, народ был обманут. Конечно, многие рядовые граждане тоже не желали «теребить кровоточащие раны» своего недавнего прошлого. Однако постепенно чаша весов склонилась в пользу начинания. Это произошло не в последнюю очередь благодаря усилиям включившихся в работу профессиональных историков (в том числе и А. Людтке), привнесших в «любительскую историю повседневности» научную составляющую.

Государствення форма Германии

Конечно, роль и место работников индустриального труда меняется в современном мире. Однако, как показывают события последних лет, эта роль, а также общественно-политический и экономический вклад трудящихся остаются в условиях современной России хотя и явно недооцененными, но все равно весомыми факторами. Для рабочих, как и для всех представителей наемного труда в целом, громадное значение приобретает умение защищать свои права и интересы.

К сожалению, при советском социализме (в силу государственного патернализма, идеологического и карательного воздействия) эти навыки у трудящихся в значительной мере атрофировались. Кроме того, старательно «вбивавшаяся» в головы в 1990-е гг. индивидуалистическая мораль (по принципу «каждый выживает в одиночку») способствовала известной атомизации общества. Наконец, политика рабочих профсоюзов, ставших в СССР придатком государственных институтов, в новой России по инерции оставалась и остается соглашательской. Но самым удивительным является то, что в стране по существу нет массовой рабочей партии.

В 1990-е гг. бывшие советские рабочие, неожиданно переставшие пользоваться прежним уважением и даже подвергнутые остракизму и насмешкам со стороны либералов, оказались не тблько в состоянии глубочайшего морального кризиса и разочарования в организованной политике, но и, как большинство населения страны, были поставлены перед необходимостью повседневной борьбы за выживание. Что именно происходило в это время в «душах» рабочих, как они пережили период кардинальных трансформаций, как воспринимался наступающий капитализм рядовыми людьми на повседневном уровне? Какие изменения произошли после приватизации на производстве внутри трудовых коллективов, во взаимоотношениях работников с администрацией, с профсоюзными лидерами и пр.?

Устройство ФРГ

В условиях экономического кризиса главным критерием для них оказалось удовлетворение собственных сиюминутных материальных потребностей (уровень оплаты труда, обеспечение семьи, возможность приобретать товары и услуги). Поэтому трудовые коллективы упорно цеплялись за те формы социального обеспечения, которые сложились при социализме.

Во-вторых, в условиях экономического коллапса 1990-х гг., сопровождавшегося повсеместными остановками и закрытием предприятий, массовыми невыплатами зарплаты и пр., рабочие обнаружили удивительную способность к выживанию и приспособляемость, выработанные за долгие годы советского опыта.

В-третьих, не сразу, но постепенно выяснилось, что все эти «совки», «люмпены» и «халявщики», как презрительно именовала либеральная публицистика людей, вышедших из советского прошлого, вовсе не чужды технологических и прочих новаций на производстве и очень даже позитивно настроены по отношению к ним.

Экологическая политика Германии

Одним из направлений исследований последнего времени стало изучение влияния социокультурных практик и традиций, сложившихся при социализме, на современную ситуацию в постсоветской России и в других странах бывшего соцлагеря. Естественно, значительное место заняло изучение поведения работников и трудовых коллективов в условиях трансформации социалистической экономики и строительства нового общества.

Для этого, в частности, авторами настоящей вводной статьи активно использовались наработки Alltagsgeschichte, связанные с документальной реконструкцией повседневных производственных и бытовых практик. Рассмотрение этого вопроса на микроуровне  на примере таких во многих отношениях «знаковых» для России предприятий, как московский металлургический завод «Серп и молот» и Волжский автозавод (ВАЗ) в Тольятти,  позволяет сделать важные выводы, которые еще требуют тщательного осмысления и интерпретации .

Во-первых, при смене общественного строя и форм собственности основная масса бывших советских рабочих выказала поразительное равнодушие к происходящему. Проще говоря, они «дистанцировались» от «большой политики».

История развития банковкской системы Германии

В последнее время возникла даже дискуссия по поводу того, можно ли работников, трудившихся на советских\предприятиях в 1930-е гг., считать полноценными рабочими либо это были «крестьяне в рабочих робах» (к примеру, Д. Хоффман намеренно назвал Москву тех лет «крестьянской столицей», так и озаглавив одну из своих книг «Peasant Metropolis»)? А может быть, в результате модернизационных сдвигов в СССР появилась новая идентичность в виде «полурабочих-полукрестьян»?

Реальное значение крестьянского «нажима» и его последствий для складывающихся именно в этот период новых социальных отношений (в том числе и в рабочей среде), для формирующихся советских культурных ценностей и норм остается неизученным. Между тем влияние деревенского прошлого на поведение советского работника на производстве и в быту дает ключ к пониманию трудностей его приспособления к современному индустриальному производству, к фабричной дисциплине и порядку.

Здесь же, видимо, кроется и секрет широкого распространения среди рабочих побочных занятий, в том числе подсобных хозяйств, садово-огороднического движения. Однако до тех пор, пока все эти вещи не будут исследованы на уровне реконструкции бытовой и производственной повседневности, данную тему нельзя считать «закрытой».