Правовое государство Германия

Но возникает закономерный вопрос: в какой мере выстроенные А. Людтке логические построения «работают» в российских условиях? Имеется ли отечественная специфика Eigensinn и в чем ее особенности? Эта тема, безусловно, требует специального исследования. В России, где на рубеже XIX—XX вв. класс наемных рабочих формировался почти исключительно из крестьян и процесс этот шел стремительно, общинное и недавнее крепостное прошлое, безусловно, накладывало свой отпечаток на специфику труда, поведения и образа жизни данного социального слоя в целом. Социалистическая индустриализация вызвала еще более решительные перемены.

Проведенная «под нее» коллективизация обернулась в конце 1920-х гг. настоящей трагедией для деревни. Толпы крестьян, бегущих от колхозов и из колхозов, перемещались в города, на стройки, заводы и фабрики. В советской историографии много писалось об их якобы успешном «переваривании в рабочем котле».

Однако на практике, как отмечали современники (например, А. М. Горький, крайне озабоченный замеченной им гибелью городской, в том числе пролетарской, культуры поддавлением, как он писал, массового нашествия в города и на заводы «дикого деревенского мужика») и что подтверждается динамикой изменений в структуре советского пролетариата, имел место обратный процесс буквальное растворение немногочисленных (после военно-революционных катаклизмов и политики «выдвижения») старых рабочих кадров в массе вчерашних деревенских жителей.

Место Германии в мировой економике

В этом заключалась коллективная судьба многих, и на этой основе вырабатывались новые формы социального поведения. Но в рабочую среду Германии во 2-й половине XIX — 1-й четверти XX в. рекрутировались не только бывшие крестьяне, но и (в большей степени, чем в России, где эта прослойка в принципе была очень узкой) лучше знакомые с индустриальным трудом и знавшие себе цену городские жители, в том числе — опытные немецкие ремесленники.

Не стоит забывать, кроме того, о наличии еще двух существенных моментов. К началу 1930-х гг. на заводах Германии значительно более «жирной», чем в России, была прослойка потомственных рабочих — хранителей пролетарских традиций. Ни в какое сравнение с русскими рабочими не шел и опыт участия немецких трудящихся в деятельности профсоюзов, рабочих партий и др. Подчеркнем: именно в этом контексте А. Людтке развивает свои мысли относительно того, что он включает в понятие Eigensinn и что оказывается в центре его рассуждений.

Образование государство Германия

Как вышло, что молодые духом рабочие-энтузиасты, «кузнецы, кующие счастия ключи», из песен времен «великих строек» социализма сменились «Ваньками», «Зинками» и «Нинками» из творчества В. Высоцкого 1970-х гг.  много пьющими и живущими от зарплаты до зарплаты, с ограниченным мещанским кругозором, примитивными интересами и уголовной лексикой?
Отвечая на подобные вопросы, действительно можно проследить кратковременные и долговременные, близкие и отдаленные («тусклые») исторические периоды не только в германской истории, о чем пишет А. Людтке, но и в истории СССР.

Исторические основания того или иного из перечисленных выше явлений проследить непросто, поскольку они, как правило, воплощались в целой последовательности исторических опытов и определяли формы поведения в коллективах и в семьях. В Германии, например, вчерашний крестьянин-индивидуалист, которому пришлось пойти на производство, прожив до этого часть своей жизни «за забором» собственного дома, не был приспособлен к свободной индустриальной мобильности и нуждался в материальной подстраховке своего существования. Только постепенно, через промежуточные ступени, он находил свою новую социальную идентичность на заводах и фабриках. Тем самым процесс адаптации «новых рабочих» носил здесь более длительный по времени и «сглаженный» характер по сравнению с Россией. 

Внешняя экономика Германии

«История повседневности» ставит в повестку дня и вопрос о важности изучения общественных символов, а также исследования социальной истории в контексте культурной и визуальной антропологии, литературы и искусства. В СССР литература, например, была буквально напичкана положительными образами рабочих и пропагандой важности и общественной значимости их труда. Вопрос о том, какое влияние эти литературные произведения оказывали на формирование общественного сознания в разные периоды, остается пока что не изученным.

Так же как и влияние «классовой» живописи, кино, театральных постановок, поэтического, песенного и фольклорного творчества. Кажется, тем не менее, очевидным, что попытки не только создать новую «рабочую культуру», но и отразить ее в знаковых образах и символах не удались ни в рамках пролеткультовских направлений 1920-х гг., ни в идеях социалистического реализма, долгие годы господствовавшего в культурной жизни СССР. Рабочая тема претерпевала довольно сложную эволюцию, которая нуждается в осмыслении. Как произошло, например, что образы рабочих, способных делать революцию и управлять государством (характерный пример  кинотрилогия о Максиме), трансформировались в мрачный и угрюмый гротеск вроде «Детей чугунных богов» периода «перестройки», после чего рабочая тема вообще исчезла с творческого горизонта? 

Экономика ФРГ

На этой основе в постсоветской России происходят крайне опасные процессы, связанные с воскрешением феномена открытой массовой безработицы в условиях уже практически «стертой» «коллективной памяти» о ней. Что это значит и к каким результатам может привести, ни общество, ни государство никак не могут осознать. Это, в свою очередь, ведет к тому, что в современной России отсутствует адекватная политика в отношении безработных и люмпенизированной части населения.

Таким образом, публикуемые в настоящем сборнике работы А. Людтке дают богатую пищу для размышлений относительно перспектив изучения отечественной рабочей истории. В повседневной жизни «большие» вопросы постоянно сталкиваются и пересекаются с «малыми» или с «личными», и все это опосредуется множеством факторов, относящихся к тому, что называется «реалиями действительности».

Для рабочих, например, существенное значение имеет сложившаяся культура производства как основа повседневных действий, а также ее соотношение с такими понятиями, как «рабочая культура» или «культура» вообще; с тем, каким образом через труд складывается социальная идентичность, как происходит приспособление людей к повседневной рутине, какую роль в этом процессе играет способность к работе, квалификация; как именно это сказывается на облике и поведении рабочих, на их речи и пр.

Важно и то, как менялось отношение в обществе к умственному труду, к образованию, какие конфликты возникали на этой почве в семьях и как люди смотрели на различные общественные проблемы; как происходило формирование авторитетов, вожаков, лидеров.

Политико территориальное устройство Германии

Наблюдения Людтке о настроениях германского пролетариата в условиях гитлеровской диктатуры очень важны в плане аналогии с советскими рабочими. Несомненно, нацизм эксплуатировал низменные инстинкты, таившиеся в народной среде. В СССР не было официального национализма и антисемитизма, но все же такие проявления имели место  в том числе, как показывают многие современные исследования, и в рабочей среде.

Значит, речь должна идти об условиях их распространения в категориях преемственности и непрерывности. Очевидно, что проповедь классовой вражды, которая в советском обществе выступала в качестве объединяющей общественной идеи, по сути, как бы поглощала все прежние конфликты, свойственные еще царской России, и среди них  недоверие и ненависть к не таким, как все, к «инородцам», «не нашим», «чужакам», «пришлым» и пр. Следует добавить и громадное влияние общинной психологии с ее ограниченным и примитивным кругозором, с ее традициями уравнительности, круговой поруки, коллективной ответственности, агрессивного подавления индивидуальности.

Одним из признаков, имеющих продолжительное влияние на определение «рабочий класс», как считают адепты Alltagsgeschichte, является осознание рабочими неустойчивости своего экономического положения, также заключенное в последовательности исторических опытов и воплощенное в коллективной памяти. Все время возникали новые угрозы, которые во многом определяли формы поведения рабочих и их семей. Таковой, например, предстает «коллективная память безработицы».

В отличие от Запада, в СССР, где с открытой безработицей было действительно покончено на долгие годы, подобная «коллективная память» в значительной степени успела атрофироваться. (С другой стороны, конечно, это обуславливает необходимость исследования так называемой «скрытой» или «внутризаводской» безработицы советских времен, а также ее влияния на мотивацию труда и государственное иждивенчество, причем не только собственно среди рабочих, но и в других слоях общества.)

Государственная политика Германии

Важное требование истории повседневности  не рассматривать ее вне событийного контекста. Германские историки, например, обращают внимание на опыт, приобретенный различными поколениями в связи со службой в армии, участием в войнах, в политической борьбе, в послевоенной демилитаризации. Большое место занимало в германской истории повседневности изучение ежедневного опыта людей в конкретных жизненных обстоятельствах, например в годы гитлеровского режима.

Этот контекст позволяет лучше понять такие явления, как массовая эйфория низов, народный расизм, антисемитизм и пр. С этой точки зрения особенно ийтересна статья А. Людтке о том, что произошло в условиях нацизма с «яростным красным накалом»  т. е. с прежними революционными настроениями германских рабочих времен Веймарской республики .

Реконструкция повседневных практик показала, что в процессе «адаптации» к гитлеровскому режиму дело не ограничивалось страхом людей перед репрессиями, материальным подкупом, хорошо просчитанным панибратством вроде «хождений в трудовой народ» Р. Лея или иных изысков геббельсовской пропаганды.

А. Людтке демонстрирует факты исступленного энтузиазма, единения людей под нацистскими лозунгами в атмосфере подыгрывания антикапиталистическим настроениям рабочего класса  носителя исключительного «немецкого качества работы». Оказалось, что общественное лицо национал-социализма в целом пришлось по душе многим немецким рабочим, хотя и оценивалось ими порою неоднозначно.